Жизнь и творчество
Рефераты >> Культурология >> Жизнь и творчество

Возрождение Италии началось как раз с того события, которое известно под именем Авиньонского пленения пап. Латинский язык, как язык богослужения, сделал Рим космополитом, дозволил играть ему международную роль; люди одного направления и одного духа говорили на одном языке. Развитие европейской литературы как раз совпало с упадком латинского католичества. Живая мысль пробилась сквозь прежний мёртвый язык; летаргический сон средних веков проходил; латинский бред сменялся жизненной, гибкой речью. Явился Данте, который создал не только “Божественную комедию”, но и язык для неё. Общий поворот в мыслях и понятиях свершился. При общем подъёме духа возрождалась и старогреческая литература. Петрарка вместе с Боккаччо изучали греческих авторов, понимая, что на эллинских образцах зиждется фундамент всемирной литературы.

Во второй половине 15 столетия два новых мира открылись для Европы: один был открыт Христофором Колумбом, другой – взятием турками Константинополя; один перевернул торговлю мира, другой – вызвал религиозное брожение.

Греческая литература водворилась в Италии с помощью турецкого оружия. Латинский перевод Библии, считавшийся до тех пор непогрешимым, потерял свой авторитет при сравнении с греческими и еврейскими подлинниками. Латинское Евангелие было, по удачному замечанию, вторичным распятием между двумя разбойниками.

Около 1440 года изобретается книгопечатание. Искусство это сразу достигает удивительных результатов, и во главе нового движения стоит Венеция. За первые 30 лет книгопечатания из 10 000 изданий, вышедших в Европе, на долю Венеции приходится 2835. Правительство, сносившееся с народом при помощи церкви, теперь, с изобретением прессы, могло прийти в непосредственное с ним общение, и таким государство от церкви отделилось.

В 15 веке обстоятельства сложились так, что умственное первенство Италии стало неизбежным. Англия была занята губительной войной Алой и Белой роз, и там во всей силе царили те грубые, безумные сцены варварства и насилия, блестящие картины которого с такой гениальной силой отражаются в произведениях Шекспира. В Германии шла война гуситов, не менее жестокая, чем война роз.

Во Франции дворянство всё время не сходит с лошади; англичане господствуют в стране; общее неблагоустройство таково, что волки забегают к самому Парижу.

Феодальное право ещё охватывает всю Европу: там пьют, едят и дерутся.

Не то в Италии, - здесь новое веяние, новое государство. Здесь цветёт торговля, сюда стекаются капиталы, призрак войны не тревожит воображение. В соотношениях с соседями силу кулачного права заменяет дипломатия. После того, как античная цивилизация пала, мы здесь впервые встречаемся с обществом, которое живёт умственным наслаждением. Двор Версаля был только потомком итальянской утончённости. Учёные не таятся уже по монастырям в пыльных книгохранилищах, - их правительство вызывает на арену общественной деятельности, они становятся секретарями, министрами. Утверждается Академия философии, восстанавливаются пиры Платона. В особую залу собирается цвет учёности и искусства и здесь беседует между собой без чинов и этикета о тех вопросах, которые так часто тревожат воображение, не находя себе ответа.

Конечно, нравы и характеры общества сильно смягчились; изящная обстановка породила изящное обращение. Жизнь шла весело и шумно, каждый дом мецената и дворец был действительно приютом веселья. Итальянцы давали полный простор своей оригинальности и гибкости ума, не стесняясь никакими формальностями, сменяя ужин танцами, танцы – весёлыми загадками и болтовнёй.

Искусство было так сродни душе их; умение рисовать и знание живописи считалось необходимым. Взгляд современников на женщину отличался свежестью и простотой. Они требовали, чтобы женщина всегда была ровна, спокойна в своих манерах, всегда подчинена правилам приличия, но живость ума должна удалять её от скуки; она должна держаться середины, которая бывает, составлена иногда из крайностей, но доходит до известных границ, никогда их не переступая. Недоступность женщины не есть ещё добродетель и достоинство её; зачем ей чуждаться общества, случайно услышанной свободной фразы, игривого выражения; да и вообще манеры дикой застенчивости противны в обществе. Для того, чтобы показать себя свободной и любезной, разумеется, не надо держать себя неприлично, вступать со всеми в ненужную короткость; поступать так – значит заставлять о себе думать хуже, чем надо. Если разговоры не нравятся или кажутся неприличными и если женщина умна, - она всегда сумеет с лёгким румянцем на лице свести разговор на другой предмет, более приличный. И действительно, в эпоху Медичи мы встречаем в Италии женщин огромного образования, изящного вкуса и ума, с восторгом отзывающихся на благородные теории Бембо, - о чистой всеобъемлющей любви.

Италия предоставила фламандцам заниматься будничными повседневными сценами мелкого жанра; она презирает пейзаж, не вдохновляется теми неодушевлёнными предметами, за изображения которых с таким наслаждением берётся немецкий художник. Истинный предмет искусства, по мнению итальянцев, - только человеческое тело, всё остальное, по словам Микеланджело, - пустая забава, которую можно предоставить меньшим талантам. “Для искусства нужно одно, - сказал Челлини, - уметь превосходно выписать мужской и женский торс”. И действительно, итальянцы дошли в этом до совершенства. Их человеческое тело является на картинах здоровым, энергическим, атлетическим. Оно родственно античному телу Греции; каждая мышца, каждый сустав, каждый волнистый изгиб тела изучен до мельчайших подробностей, доведён до необычайной степени совершенства.

Всякая жестокость, всё вызывающее ужас или сострадание – чуждо итальянской школе. Только в период упадка появляются в Болонье трагические сюжеты.

Мягкие, кроткие мотивы с воздушными очертаниями линий полны благородства и светлой, могучей силы таланта. Тут нет спокойного домашнего затишья, которым так часто веет от северных школ, но зато здесь вознесена человеческая личность на огромную высоту, проникнута высочайшей степенью христианской красоты и незлобия.

Леонардо да Винчи.

“Коснись своей рукой воды речной.

Она последняя из утекающей вдаль

И первая из притекающей.

Так бывает и с нашей жизнью”.

Сумерки медленно опускались над Флоренцией. В предвечерней дымке мягко светилась цветная мраморная облицовка собора Санта Мария дель Фиоре. На площади Синьории, где суровые крепостные зубцы вонзались в темнеющую глубину неба, лев Донателло сжимал в лапах окаменевшую красную лилию – эмблему города.

Около льва стоял молодой человек, погружённый в глубокую задумчивость. Высокий, удивительно красивый, он был одет в чёрный камзол и длинный тёмно-красный плащ с прямыми складками, старинного флорентийского покроя. Чёрный бархатный берет без всяких украшений и перьев подчёркивал белизну правильного, немного грустного лица. У пояса на цепочке висел маленький альбом.

Из переулка на площадь вышла весёлая группа нарядно одетых юношей. Зазвенела лютня. Затихшая площадь огласилась звуками любимой песни флорентийцев. – Присоединяйся к нам, незнакомец! – воскликнул один из юношей. – Разве ты не слышишь? “Молодость мгновенна!” - Тсс… - остановил его другой, - не мешай ему! Это наш знаменитый художник Леонардо да Винчи. Может быть, он обдумывает новую картину!


Страница: