Пошлый мир и его трансформация в художественной системе Гоголя
Рефераты >> Литература : русская >> Пошлый мир и его трансформация в художественной системе Гоголя

Встреча с Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем, продолжающим тяжбу, только усугубляет состояние рассказчика, которое он способен анализировать самостоятельно, без помощи автора, метафорически:

«Сырость меня проняла насквозь». (1, 406)

Именно эта достигнутая самостоятельность, пережитый опыт рассказчика позволяют ему вынести оценку этому, когда-то восхищавшему его миру, миру, построенному на профанации дружбы и вражды, миру с опустевшей церковью, ограниченному собственными пределами, - пошлому миру обыденности и душевной серости вынести приговор художника – «Скучно на этом свет, господа!» (1, 401)

3. «ВЕЩНЫЙ» МИР И ГЕРОЙ-ТВОРЕЦ

В ПОВЕСТИ «НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ»

В «Петербургских повестях» Н.В. Гоголя продолжается исследование окружающего мира и вынесение собственных (авторских) оценок низменному, вещному, вытесняющему божественное и вечное, остается одной из главных задач художника.

В отличие от «Вечеров…», где действие развивается на малоросской земле, в народной среде, смягчающей многие неразрешимые конфликты (вспомним ситуацию «Вечера накануне Ивана Купалы», где главный герой, Петрусь, в какой-то мере сходен с Чартковым («Портрет»)), и «Миргорода», создающего особый город-мир, город идиллию рассказывающего, как этот мир разрушается духовно («Вий») или реально («Тарас Бульба»), в «Петербургских повестях» конфликт человека и мира, вещного и вечного предстает многообразно и заключен в рамки такого пространства, которое изначально наполняется двойственным смыслом – мир северной столицы, созданный вопреки природе по воле человека (1).

В каждой из пяти повестей цикла место действия расширяет рамки Петербурга – от Невского проспекта до отдаленного пригорода – Коломны – и населяет его особыми городскими «классами» - петербургский чиновник, петербургский военный, петербургский художник. Для Гоголя эти «классы» объединяются табелью о рангах (созданной, как и город, Петром I), в одно понятие – «чиновничество». Именно этой общности людей выносятся оценки автора, выраженные, как и в предыдущих циклах, через осмеяние пошлости, низменности, человеческого чиновничьего существования.

В повести «Невский проспект» Петербург сложен, его образная структура пестра, но все же город – некое единство, жизнь в котором настолько жестко регламентирована, что невольно рождается мысль о фатальной предопределенности человеческой судьбы.

«Величие и поэтичность пушкинского Петербурга превратились здесь в устрашающую нерасторжимость личности с миром вещей, вещного порядка, искусственной, фальшивой системы поведения» (2).

Единство человека и вещи, в котором вещь, неживое, замещает живое, человека, также можно рассматривать, как и предлагает А. Николаев, как выражение пошлости окружающего, обыденного мира.

Местом действия в повести Гоголя избирается Невский проспект (хотя на самом деле события разворачиваются на «Мещанской и других улицах»), Невский проспект как общесословная, доступная всем (но в разное время) «коммуникация» Петербурга, «выставка» Петербурга, «красавица» Петербурга.

«Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта улица – красавица нашей столицы! <…> Здесь единственное место, где показываются люди не по необходимости, куда не загнала их надобность или меркантильный интерес, объемлющий весь Петербург. Кажется, человек, встреченный на Невском проспекте, менее эгоист, нежели в Морской, Гороховой, Литейной, Мещанской и других улицах, где жадность и корысть, и надобность выражаются на идущих и летящих в каретах и на дрожках». (2,5)

Возникает иллюзия всеобщности существования на Невском проспекте – доступ сюда открыт всем, но затем эта тема единения отменяется, вытесняясь новой – вселенской разобщенностью мира. На Невском проспекте являются люди, зеваки, несущие свою оценку прохожим и вызывающие неприятие говорящего, что выражается в насмешливом и даже язвительном описании.

«Создатель! Какие странные характеры встречаются на Невском проспекте! Есть множество таких людей, которые, встретившись с вами, непременно посмотрят на сапоги ваши, и если вы пройдете, они оборотятся назад, чтобы посмотреть на ваши фалды. Я до сих пор не могу понять, отчего это бывает»* (2,9)

Гоголевский прием создает образ среды, формирующей личность, лишенную индивидуальности, личность – часть бездуховного и безликого социума. Такой «личностью» в повести предстает говорящий, в сознании которого и происходит прежде всего замена человека атрибутом (4). Именно говорящий, негодуя на любопытство зевак, дает затем определение «порядочности» этих людей, существующих на Невском проспекте, а затем и всему городу:

«Сначала я думал, что они сапожники, но, однако же, ничуть не бывало: они большею частью служат в разных департаментах, многие из них превосходным образом могут написать отношение из одного казенного места в другое; или же люди, занимающиеся прогулками, чтением газеты по кондитерским, словом, большею частью все порядочные люди». (2, 9)

Для говорящего пустое времяпрепровождение (прогулки, чтение газет в кондитерских) и написание «отношений» уравнено, и то и другое является показателем «порядочности» в противопоставлении «сапожникам». К тому же сапожник, интересующийся сапогами и фалдами, не может быть «в это благословенное время от двух до трех пополудни» на Невском, потому что это время «движущейся столицы», время «выставки лучших произведений человека». Оттого и непонятен говорящему интерес к его облику, хотя сам он также разглядывает всех, кто встречается ему на проспекте (для демонстрации своего достояния, выражающегося в вещном, и появляются они (и говорящий) на Невском).

«Один показывает щегольский сюртук с лучшим бобром, другой – греческий прекрасный нос, третий несет превосходные бакенбарды, четвертая – пару хорошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый – перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая – ножку в очаровательном башмачке, седьмой – галстук, возбуждающий удивление, осьмой – усы, повергающие в изумление». (2,9)

Используемые в начале предложения слова «показывает» и «несет», опускаясь в продолжении фразы, уравниваются, появляется значение «несет и показывает», «несет напоказ», а в финале появляющаяся градация чувства удивления («очаровательный» – «возбуждающий удивление» – «повергающие в изумление» позволяет осознать читателю прием авторской метонимии («седьмой – галстук», «осьмой – усы»). Таким образом, через сопоставление с авторским и читательским сознанием сознание говорящего будет проявляться на протяжении всей повести.

Такой же безликой «личностью», близкой к говорящему, предстает поручик Пирогов, благодаря его активности в достижении цели, мы видим пошлость его самого и пошлость, царящую в среде немецких ремесленников Мещанской улицы. Причем пошлость Пирогова понимает читатель, а о пошлости Шиллера говорит ведущий повествование, не замечая, как его описание жизни ремесленника, осуждающее, похоже на описание жизни человека на Невском, но восхваляющее ту же регламентацию.


Страница: