Сталин
Рефераты >> История >> Сталин

Пока в нашем распоряжении был только опыт “периода культа этичности”, естественно было на первых порах полагать, что все зло — в этом культе и в самой личности тирана. И стоит его развен­чать, стоит отменить наиболее драконовские его указы, открыть ворота лагерей, провозгласить “восстановление ленинских норм”, как, все действительно и придет в норму. Правда, уже тогда — и чем дальше, тем тверже—раздавались голоса о необходимости углублять крити­ческое осмысление проблемы. Передовая общественная мысль допыты­валась, как же стало возможным все то, что теперь законно ставилось в вину сталинскому руководству, и что же в таком случае сталось с партией, Советами, марксизмом-ленинизмом, с самим социализмом. наконец. Но, во-первых, тогдашние “силы торможения” клеили ярлык “ревизионизма” уже на одну постановку подобных вопросов, а во-вторых, нужно признать, что в целом, как общество, к подлинному их разрешению мы в тот момент еще не были готовы. Нужно было увидеть сталинское в самом' Хрущеве, в его методах руководства тогдашней хозяйственной и политической перестройкой, а главное — нужно было пережить все, что будет потом, при Брежневе и его преем­никах, когда даже такая ограниченная перестройка окажется затоп­тана и наступит долгая, глухая “эпоха застоя”, чтобы окончательно отдать себе отчет: суть не в лицах и даже не в тех конкретных формах, которые может принимать выкованная Сталиным система бюрократической диктатуры,— суть в самой этой системе. Она может быть по-сталински жесткой или по-брежневски “либеральной”, но в любом своем варианте она античеловечна, в любых своих моди­фикациях означает для общества паралич и тупик.

Конечно, можно назвать достаточно много существенных призна­ков, по которым “эпоха Брежнева” отличалась от “эпохи Сталина”. Но столь же реально и внутреннее их родство и преемственность едва ли не по всем основным, системообразующим показателям. Правда, в 70-е годы был застой и не было массовых репрессий. Однако “не­массовые” все же были, и их просто-напросто оказалось достаточно для решения задачи, типологически сходной с той, для которой Стали­ну в 30-е годы потребовалась ежовщина, а в послевоенные — бериев­щина. Что же касается застоя, то все его главные предпосылки сло­жились как раз при Сталине. Именно тогда, “в буднях великих строек, в веселом грохоте, огнях и звоне”, одновременно с Магниткой, Днеп­рогэсом, Турксибом и как бы в тени этого всеми раз, уже имеем в руках некую ариаднину нить, позволяющую выпутаться из этих противоречий и логических ловушек. Бескомпромиссное отвержение сталинской системы естественно приводит к столь же твердому взгляду и на автора данной системы, к вполне однозначной нравственной и по­литической оценке его личности, деятельности и исторической роли.

Итак, новый взгляд на Сталина, обусловленный новым пониманием созданной под его руководством системы общественных отношений. Но тогда следующий вопрос: а оно-то почему стало возможным только теперь? Почему не сформировалось еще четверть века назад, в рам­ках первой критической волны, той. что была поднята XX съездом партии?

Отчасти, быть может, по краткости срока между 1956 годом и брежневско-сусловской победой в октябре 1964 года, после которой критическое осмысление сталинской эпохи стало целенаправленно

В этом отношении чрезвычайно знаменательным представляется мне развитие сталинской темы у Твардовского Наиболее глубокого исторического мыслителя в нашей поэзии. Если в конце 50-х годов, когда писалась глава о Сталине из поэмы “За далью — даль”, ее ав­тор как бы взвешивал на весах своей души то злое и доброе, что для него заключало в себе это имя в мучительном для мысли и совести единстве:

Своей крутой, своей жестокой

Неправоты

И правоты,--

то в написанной всего несколькими годами позже поэме “По праву памяти” (1966—1969) нет уже и следа подобной двойственности чувства. Лукавые ухищрения эпохи, когда

Забыть, забыть велят безмолвно.

Хотят в забвенье утопить

Живую боль.—

произвели на поэта действие, прямо противоположное тому, на какое рассчитывали инициаторы и проводники нового идеологического курса: они помогли ему прийти к однозначному и бескомпромиссному отвержению сталинщины. А ведь Твардовский застал лишь самые первые годы “брежневской эпохи”. Тем, у кого она перед глазами вся цели­ком,— куда проще. Вот почему все более тверды и “недиалектичны” наши сегодняшние оценки общего смысла деятельности Сталина, и вот почему историческая объективность заключена именно в них, а не в прежних мнимо справедливых “с одной стороны” — “с другой стороны”, на которых нас и теперь “кое-кто” пытается удержать. Одни — по инерции старых представлений, другие — что также доста­точно очевидно — из вполне современной политической корысти.

Сейчас порой раздаются раздраженные голоса: “Ну сколько же можно — все Сталин да Сталин! Нашли неисчерпаемую тему и вот себе тешатся разрешенной смелостью, упражняются в стрельбе по покойнику”.

В подобных замечаниях, даже если они принадлежат ярым стали­нистам (хотя, конечно, не только им), есть определенный резон. Дей­ствительно, наша пресса куда смелее и откровеннее судит о прошлом, чем, скажем, о ходе перестройки и о деятельности нынешнего партий­но-государственного руководства. Пока это так, мы все еще остаемся в рамках сложившихся в сталинскую эпоху общественных норм, и соот­ветственно наше моральное право на критику Сталина выглядит в из­вестной мере условным. Это во-первых. Во-вторых, верно и то, что многие печатные выступления о Сталине и его времени не вводят в обо­рот сколько-нибудь значительных массивов нового фактического мате­риала. Останавливая внимание читателя на отдельных вопиющих фактах сталинского беззакония, жестокости, коварства, подобные пуб­ликации еще и еще раз обжигают наши чувства (что действительно заг­лушаться. Но главное, думается, все-таки в другом. В недостатке исторического видимого индустриаль­но-культурного подъема, создавалась (и успела полностью сформи­роваться) система, которая, провозглашая лозунги движения “вперед и выше”, в сфере экономических и социальных отношений фактически ориентировалась на нерушимую стабильность и неизменность. Система принципиально статическая, сознательно отключившая все двигатели социального саморазвития и столь же последовательно подчинившая все свои подсистемы и институты — от механизма управления народным хозяйством до школы, прессы, Союза писателей — задаче вос­производства и увековечения наличного состояния общества. И в ре­зультате действительно обладающая той инерцией и способностью к регенерации, той страшной силой сопротивления любым преобразова­ниям (даже если они исходят сверху), которая в 60-е годы обусловила неуспех начинаний Хрущева и предпринятой было экономической ре­формы, а в наши дни сказывается очевидным для всех торможением перестроечного процесса.

С полной убедительностью показав, что и в наиболее “мягком”, ненасильственном своем варианте сталинская система столь же по­рочна, губительна и бесперспективна, как и в первоначально жестком, брежневский опыт как бы дорисовал для нас эту систему и тем самым фигуру самого Сталина, его объективно-историческую роль необходимо, чтобы преодолеть, взорвать столь характерную для современного человека эмоциональную пассивность и глухоту), но, за сравнительно редкими исключениями, дают мало пищи уму, поли­тическому и историческому сознанию общества. Тем более, что Сталин предстает в них обычно лишь как явление прошлого, не имеющее пря­мого отношения к современному положению страны, ее проблемам и перспективам. Если так, то и в самом деле не пора ли ему уходить на страницы специальных исторических журналов и книг. очищая пло­щадку массовой печати для чего-то более злободневного?


Страница: