Александр I

Александр никогда не забывал событий марта 1801 г. — не столько из-за “угрызения своей совести”, сколько как предостережение. Подозрительность, унаследованная от Павла I, с годами у Александра возрастала. Отсюда си­стема надзора и сыска, особенно развившаяся в последние годы его царствования. Сам он охотно слушал доносы и даже поощрял их, требуя от своих сотрудников, чтобы они следили друг за другом, и даже считал допустимым прочитывать корреспонденцию своей жены.

У современников сложилось представление о крайней его ветрености и непостоянстве. Для ближайшего окру­жения Александра не были тайной его сложные семей­ные отношения, полные взаимной подозрительности и притворства. Все прекрасно знали, в том числе и импера­трица Елизавета Алексеевна, о продолжительной (более чем 20-летней) связи Александра с А. М. Нарышкиной, которая в 1808 г. родила ему дочь Софью (смерть Софьи Нарышкиной в 1824 г. Александр переживал как самую большую личную трагедию). Он особенно любил “обще­ство эффектных женщин”, выказывая им “рыцарское по­чтение, исполненное изящества и милости”, как выража­лись его современницы. По свидетельству графини Эд-линг, “отношение к женщинам у Александра не изменя­лось с летами, и [его] благочестие отнюдь не препятство­вало веселому времяпрепровождению”.

Полицейские донесения австрийскому канцлеру Мет-терниху во время Венского конгресса 1815 г., куда съеха­лись монархи-победители над Наполеоном вершить судьбы Европы, пестрят сообщениями о волокитстве рус­ского царя. Но надо сказать, что “игра в любовь” у Алек­сандра подчинялась дипломатической интриге. В салонах велась закулисная дипломатическая игра, тон в которой задавали Александр, сам Меттерних и французский ми­нистр иностранных дел Талейран.

Несколько слов о внешнем облике и некоторых чертах повседневной бытовой жизни Александра I. Сохранилось немало его портретов, на которых он изображен высоким и стройным молодым человеком, розовощеким и голубо­глазым, с приятной улыбкой. Хотя придворные художни­ки, несомненно, идеализировали облик Александра, но, судя по рассказам современников, основные черты его переданы верно. Наиболее близким к натуре считается портрет, написанный знаменитым английским художни­ком Джорджем Доу. Здесь изображен задумавшийся муж­чина средних лет с небольшими бакенбардами и сильно поредевшими волосами. С юности Александр был близо­рук, но предпочитал пользоваться не очками, а лорнетом;

был глух на левое ухо, поврежденное еще в детстве, когда во время стрельбы он оказался рядом с артиллерийской батареей. С юности закаливал свое здоровье, ежедневно принимая холодные ванны. В повседневном быту сам он жил относительно скромно. С весны до глубокой осени обычно проживал в Царском Селе, занимая там малые комнаты дворца. Ранним утром, в любую погоду прогули­вался он по Царскосельскому парку. С 1816 г. постоянным спутником его прогулок стал Карамзин. Император и придворный историограф беседовали по самым острым политическим вопросам, при этом Карамзин смело высказывал о них свои суждения. Зимой император переез­жал в Петербург, где по утрам бывал на разводе караула и воинских экзерцициях, затем принимал с докладами ми­нистров и управляющих.

В первые годы царствования он редко покидал Царское Село или Петербург. Частые и продолжительные разъ­езды приходятся в основном на последние 10 лет его цар­ствования. Подсчитано, что за это время им было проде­лано более 200 тыс. верст пути. Он путешествовал на Се­вер и на Юг России, бывал на Урале, Средней и Нижней Волге, в Финляндии, Варшаве, ездил в Лондон, несколько раз в Париж, Вену, Берлин, посетил ряд других городов Западной Европы.

В манифесте 12 марта 1801 г. Александр I объявил, что будет управлять “Богом врученным” ему народом “по за­конам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни Екатерины Великия”, тем самым по­дчеркнув приверженность политическому курсу этой им­ператрицы, много сделавшей для расширения дворянских привилегий. Он начал с того, что восстановил отмене­нные Павлом I “Жалованные грамоты” дворянству и го­родам (1785), дворянские выборные корпоративные ор­ганы — уездные и губернские дворянские собрания, осво­бодил дворян и духовенство от телесных наказаний (кото­рые ввел Павел), объявил амнистию всем бежавшим за границу от павловских репрессий, вернул из ссылки до 12 тыс. опальных или репрессированных Павлом по полити­ческим и иным мотивам чиновников и военных. Среди них значились возвращенный еще Павлом I из Сибири, но на­ходившийся в ссылке в Калужской губернии “бывший коллежский советник Радищев” и сосланный в Кострому за участие в тайном политическом кружке “артиллерии подполковник Ермолов”.

Были отменены и другие раздражавшие дворянство павловские указы, вроде запрета носить круглые фран­цузские шляпы, выписывать иностранные газеты и жур­налы, выезжать за границу. В городах исчезли виселицы, к коим прибивали доски с именами опальных. Была объ­явлена свобода торговли, поведено распечатать частные типографии и дозволить их владельцам издавать книги и журналы. Была упразднена вселявшая страх Тайная экс­педиция, занимавшаяся сыском и расправой. Пока это были еще не реформы, а отмена наиболее тиранических распоряжений Павла I, вызывавших всеобщее недоволь­ство, но влияние этих мер на умы было исключительно велико и породило надежды на дальнейшие перемены. В серьезность реформаторских намерений Александра I ве­рили не только в России: даже американский президент Томас Джефферсон полагал, что новый русский царь всерьез готовится к реформам.

Хотя в манифесте о восшествии на престол Александр I и подчеркивал преемственность своего правления с цар­ствованием Екатерины, однако его правление не было ни возвратом к “золотому веку” Екатерины, ни полным от­казом от политики, проводимой Павлом. Александр не любил, когда ему напоминали о царствовании бабки, и не­дружелюбно относился к екатерининским вельможам, на многое претендовавшим. Демонстративно подчеркивая свое отрицание характера и методов павловского правле­ния, он воспринял много черт его царствования, причем в главной его направленности — к дальнейшей бюрократи­зации управления, к укреплению самовластья. Да и сами “гатчинские привычки” (приверженность к воинской муштре) глубоко укоренились в нем, любовь к парадам и разводам осталась у него на всю жизнь. По натуре Алек­сандр I не был реформатором. К такому заключению пришел и весьма осведомленный его биограф великий князь Николай Михайлович Романов: “Император Алек­сандр никогда не был реформатором, а в первые годы царствования он был консерватором более всех окружав­ших его советников”.

Однако Александр не мог не считаться с “духом време­ни”, в первую очередь с влиянием идей французской рево­люции, и даже в какой-то мере использовал эти идеи в своих интересах. Любопытно его заявление: “Самое мо­гучее оружие, каким пользовались французы и которым они еще грозят всем странам, это общее убеждение, кото­рое они сумели распространить, что их дело есть дело сво­боды и счастья народов, поэтому “истинный интерес за­конных властей требует, чтобы они вырвали из рук фран­цузов это страшное оружие и, завладевши им, воспользо­вались им против их самих”. В русле этих намерений и сле­дует рассматривать широковещательные демагогические заявления царя (особенно за границей) о его стремлении к преобразованиям, к обеспечению “свободы и счастья на­родов”, о намерении отменить в России крепостное право и ввести “законно-свободные' учреждения”, т. е. консти­туционные порядки.


Страница: