Функциональные разновидности юридической речи
Рефераты >> Право >> Функциональные разновидности юридической речи

Из этих свойств двух выдающихся московских орато­ров вытекало и отношение их к изучению дела. Урусов изучал дело во всех подробностях, систематически разла­гая его обстоятельства на отдельные группы по их значению и важности. Он любил составлять для себя особые таблицы, на которых в концентрических кругах бывали изображены улики и доказательства. Тому, кто видел та­кие таблицы пред заседанием, было ясно, при слушании речи Урусова, как он переходит в своем анализе и опро­вержениях постепенно от периферии к центру обвинения, как он накладывает на свое полотно сначала фон, потом легкие контуры и затем постепенно усиливает краски. Наоборот, напрасно было бы искать такой систематично­сти в речах Плевако. В построении их никогда не чувство­валось предварительной подготовки и соразмерности час­тей. Видно было, что живой материал дела, развертывав­шийся передним в судебном заседании, влиял на его впечатлительность и заставлял лепить речь дрожащими от волнения руками скульптора, которому хочется сразу передать свою мысль, пренебрегая отделкою частей и по нескольку раз возвращаясь к тому, что ему кажется са­мым важным в его произведении. Не раз приходилось замечать, что и в ознакомление с делами он вносил ту же неравномерность и, отдавшись овладевшей им идее защиты, недостаточно внимательно изучал, а иногда, и вовсе не изучал подробностей. Его речи по большей части носили на себе след неподдельного вдохновения. Оно овладевало им, вероятно, иногда совершенно неожиданно и для него самого. В эти минуты он был похож на тех русских сектантов мистических вероучений, которые во время своих радений вдруг приходят в экстаз и объясняют то тем, что на них «дух накатил». Так «накатывала» и на Плевако. Фактическая сторона речи Плевако была, как и пологая ожидать, по перекрестному допросу, доводы слабы, но зато картина родней, благоухала , благодаря творениям легкомысленной доверчивостью -так часто переходит в преступное пособничестве, была превосходна. Заключая свою загадку.

Различно было и отношение каждого из них к великим благам судебной реформы. Для Урусова — эападноевропейца в душе — Судебные уставы были сколком и про­явлением одной из сторон дорогой его мечтам и еще не испытанной нами западной политической жизни, а суд присяжных являлся учреждением, пред которым, за неимением лучшего, можно было проявить свой ораторский талант и блеск своего общего образования. Для Плева­ко—Судебные уставы были священными вратами, чрез которые в общественную жизнь входила пробужденная русская мысль и народное правосознание. Для него суд присяжных являлся не только чем-то, напоминавшим ста­рину, но и исходом для народного духа, призванного про­явить себя .в вопросах совести и в защите народного мировоззрения на коренные начала общественного уклада, Поэтому он гораздо больше, чем Урусов, изучал .Судеб­ные уставы, вникая в нравственное и историческое содер­жание их, отдельных частей и рассыпая в своих судебных речах и кассационных аргументах глубокие по, мысли, прекрасные по форме, определения значения и внутреннего смысла .наших процессуальных институтов. Его взгляды и теории не всегда можно было разделить: проза буквы закона иногда лишала возможности согласиться с увле­кательностью его положений и с его восторженными над­стройками над Судебными уставами. Не думаю, однако, чтобы ему можно было когда-либо сделать упрек,, обра­щенный мною однажды в шутливой форме к Урусову, и который он впоследствии добродушно вспоминал в своих письмах ко мне. «Поменьше бы таблиц, побольше бы уставов»,— сказал я ,ему, председательствуя в одном боль­шом деле и рассматривая в перерыв заседания его из­любленные таблицы, концентрических кругов. Теоретиче­ски ставя суд присяжных очень высоко, Урусов не верил ни в их непогрешимость, ни в свойственный им здравый смысл . Он допускал это лишь постольку, поскольку был согласен с приговором; в противном случае в речах и кас­сационных жалобах своих он не особенно скупился на ироническую критику не всегда удачных по форме ответов присяжных на поставленные им вопросы. Да и в речах его довольно часто и не без пользы для дела звучало поучение присяжным, конечно, более талантливое, чем то, которое давалось обыкновенно в бесцветных «руководящих напутствиях» председателей. В его речах к присяжным :

всегда сквозило широкое образование человека, знакомого в главных чертах с правовыми вопросами, который популяризировал свой взгляд на дело в целях влияния на собравшихся пред ним случайных людей, к низшей степени разнообразного развития которых он искусно приноровлял изложение хода своего мышления.

Иным было отношение к присяжным Плевако — отно­шение, если можно так выразиться, проникновенное и подчас умиленное. Для него они были указанные судьбою носители народной мудрости и правды. Он был далек от поучения их и руководства ими. Не отделяя себя от них, он входил своим могучим словом в их среду и сливался с ними в одном, им возбужденном, чувстве, а иногда и в вековом миросозерцании.

Не похоже было у них и начало их судебной карьеры. Плевако сразу пошел на адвокатскую деятельность и приобретал известность понемногу. Урусов вначале искал службы, готов был стать судебным следователем, и лишь счастливая судьба, в лице прокурора судебной палаты, убоявшегося его молодости и неопытности, не дала заглох­нуть его силам в провинциальной глуши и толкнула его в адвокатуру. Но зато здесь его с первых же шагов ждал огромный, неслыханный дотоле, успех. Войдя в залу судебного заседания Московского окружного суда по делу Мавры Волоховой, обвиняемой в убийстве мужа, как скромный кандидат на судебные должности, назначенный защищать, он вышел из нее сопровождаемый слезами и вос­торгом слушателей и сразу повитый славой, которая затем, в течение многих лет, ему ни разу не изменила. Я был в за­седании по этому делу и видел, как лямка кандидатской службы, которую был обречен тянуть Урусов, сразу пре­образилась в победный лавровый венок. Несмотря на сильное обвинение, на искусно сопоставленные улики и на трудность иного объяснения убийства, чем то, которое давалось в обвинительном акте, Урусов восторжествовал на всех пунктах. Нет сомнения, что ему приходилось во время его долгой адвокатской карьеры говорить речи, не менее удачные и, быть может, гораздо более обработан­ные. Но. конечно, никогда не производил он своим ча­рующим голосом, изящной простотою речи, искренностью тона и силою критического анализа улик более сильного впечатления. Им овладело вдохновение судебной борьбы, развитое и обостренное глубоким убеждением в правоте дела. Это слышалось, это чувствовалось. Умное, но не­красивое лицо его, с широким носом, засветилось внутрен­нею красотою, а сознание своей силы и влияния на слу­шателей окрылило Урусова, и речь его летела, ширясь, развиваясь и блистая яркими вспышками находчивости и остроумия. Когда он кончил и суд объявил перерыв, пуб­лика довольно долго сидела тихо и молчаливо, как будто зачарованная. Прокурор не возражал, председательское слово было кратко, и присяжные недолго совещались, что­бы произнести оправдательный приговор. Когда подсуди­мая была объявлена свободной, публика дала волю сво­ему восторгу. Волохову окружили, давали ей деньги, поздравляли. На Урусова сыпались ласковые слова, при­веты, к нему протягивались руки, искавшие его рукопо­жатия, и я сам видел простых людей, целовавших его руку. Вчерашний скромный аспирант на должность сле­дователя где-нибудь в медвежьем уголке с ее разъездами. ночевками в волостных правлениях или у станового, с ее невидимой кропотливой работой и однообразием, со вскрытиями и осмотрами, не глядя ни на какую погоду,— сразу занял выдающееся —. и надолго первое в Москве — место в передовых рядах русской адвокатуры, которая праздно­вала тогда свой медовый месяц. Речь Урусова по делу Волоховой уподобилась звукам индийского гонга, которые растут и усиливаются по мере того, как расширяется объем их волнообразного движения. Впечатление от нее, вызываемые ею мысли о невиновности подсудимой и страстное желание ее оправдания нарастали все более и более во время судебной процедуры, следовавшей за речью, и накоплялись, как электрический заряд в огромной лейден­ской банке. Слова: «Нет, не виновна!»—разрядили эту банку в одном общем взрыве восторга и умиления. На другой день весь город говорил об успехе Урусова, дела одно другого интереснее посыпались как из рога изоби­лия — и он стал часто выезжать в провинцию для уго­ловных защит. Из московских его дел в первые месяцы его деятельности многим осталось памятным дело о со противлении и Противодействии властям, по которому обвинялся кондитер Морозкин, не хотевший допустить полицейских чинов к- осмотру торгового помещения, который он считал несогласным с законом. Дело в сущности сводилось к оскорблению на словах, но ему почему-то была придана суровая окраска и значение «признака времени», будто бы состоявшего в колебании авторитета власти. Урусов необыкновенно искусно воспользовался присущим ему юмором,— под мягким по форме прикосновением ко­торого иногда чувствовалось острое жало, чтобы обра­тить в шутку грозные очертания обвинения против Морозкина. Сказав в самом приступе в своей речи: «Госпо­да присяжные! Такого-то числа в Москве случилось не­обыкновенное- происшествие: кондитер Морозкин аресто­вал почти всю московскую полицию!» и т. д., он продол­жал все в том же строго выдержанном тоне. В большинстве случаев судьи относились с особым .внима­нием к речам Урусова и признавали, что талант имеет право иногда расправить свои крылья за пределы - услов­ных и формальных рамок. Люди разного склада, Урусов и Плевако, встретились через несколько лет Рязани на громком процессе, где перед присяжными предстали принадлежавшие к высше­му местному обществу полковник и его возлюбленная, употребившие средство, чтобы погасить- молодую жизнь, или данную и обличавшую Их близость. Это был бой гигантов слова: защита одной противоречила защите дру­гого, так как обвиняемые складывали не только тяжесть своего поступка, но и побуждения к нему друг на друга. Трудно отдать преимущество в этом состязании кому-либо из двух бойцов. Все, что могли дать красота, блеск я архитектурная гармония изложения и даже мало свой­ственный Урусову пафос для того, чтобы «склонить не­покорную выю обвиняемого под железное ярмо уголовного законодательства—все это было дано Урусовым


Страница: