Функциональные разновидности юридической речи
Рефераты >> Право >> Функциональные разновидности юридической речи

Две точки зрения существуют на уголовную защиту. Она есть общественное служение,— говорят одни. Уголов­ный защитник должен быть, по словам Квинтилиана, «муж добрый, опытный в слове», вооруженный знанием и глубокой честностью, бескорыстный и независимый в убеждениях, стойкий и солидарный с товарищами; он правозаступник, но не слуга своего клиента и не пособник ему в стремлении уйти от заслуженной кары правосудия;

он друг, он советчик человека, которым, во его мнению, или виновен вовсе или вовсе не так и не в том виновен, как я в чем его обвиняют. Не будучи слугою клиента, он, однако, в своем общественном служении — слуга госу­дарства, и вта роль почтенна, так как нет такого преступ­ника » падшего человека, в котором безвозвратно был бы затемнен человеческий образ и по отношению к которому было бы совершенно бесполезно выслушать слово снисхо­ждения. Уголовный защитник,— говорят другие,— есть производитель труда, представляющего известную цен­ность, оплачиваемого в зависимости от тяжести работы и способности работника. Как для врача в его практиче­ской деятельности не может быть дурных в хороших людей, заслуженных и незаслуженных болезней, а есть больные, страдания которых надо облегчить, так и для защитника нет чистых к грязных, правых и неправых дел, а есть лишь даваемый обвинением повод противопо­ставить доводам прокурора всю силу и тонкость своей диалектики, служа ближайшим интересам клиента и ее заглядывая на далекий горизонт общественного блага.

. Элемент общественного слу­жен— преобладал в деятельности Плевако. Он отдавал нередко оружие своего сильного слова на защиту «униженных и оскорбленных», на предстательство за бедных, слабых и темных людей, нарушивших закон по заблужде­нию или потому, что с ними поступили хотя и легально, но «не по Божью». Достаточно вспомнить дело о расхи­щении капитала киевских старообрядцев или знаменитое дело плеторических крестьян, выступление по которому Плевако было, по условиям и настроениям того времени, своего рода гражданским подвигом. Он являлся и в роли обвинителя, когда за спиною отдельных личностей вид­нелся такой порядок вещей, которому в интересах обще­ственного добра надо было наносить, выражаясь словами Петра Великого, «немилостивые побои». Таковы две его речи по делу игумений Митрофании, и в особенности вто­рая, напоминающая широкую и быструю реку, уносящую возражения противника, как брошенные в нее ветви. Уру­сов был скорее врач у постели больного, тот врач, кото­рый. иногда, приложив все свое искусство к лечению и достигнув блестящего исцеления, едва ли особенно желает продолжения отношений личного знакомства с вырванным им из когтей болезни. Но ни один из них не подавал повода к справедливой тревоге, Которая возникает в тех, к счастью, довольно редких случаях, когда защита пре­ступника обращается в оправдание преступления, причем потерпевшего и виновного, искусно извращая перспективу дела, заставляют поменяться ролями. Оба оратора также совершенно свободны были в своей деятельности от упре­ка в том, что они приносят действительно интересы обви­няемого в жертву эгоистическому желанию возбудить шумное внимание к своему имени ,и человека, а иногда и самый суд присяжных обращают в средство для своих личных рекламных целей. Не они искали громких и сен­сационных дел: их искали эти дела .

Свойства дарования и приемы работы Урусова были слишком индивидуальны, чтобы создать ему учеников. Могли быть только подражатели, да и то, если бы судь­ба их одарила и физически так же, как их образец. Но подражать Плевако было, по моему мнению невозможно, как нельзя подражать вдохновению. Такое подражание всегда звучало бы фальшиво и резало бы ухо, не дости­гая сердца. Но учеников он создал в смысле уменья под­ниматься от частного к общему и идти не только по пря­мой линии логических размышлений, но и к окружности по всем радиусам бытового и общественного явления во всей его цельности.

Так шли они — Урусов и Плевако,— разделяемые взглядами, приемами и симпатиями, сходясь и расходясь, ' в течение долгих лет с достоинством неся службу слову, которая привлекла их к себе на яркой заре Судебных уставов и которой они остались верны, когда для этих Уставов наступили сумерки, предвещавшие недалекую тьму. Урусов не дожил до начала перерождения законо­дательного строя России и был лишен возможности вос­кликнуть вместе с Пушкиным, которого он — тонкий кри­тик — сознательно любил и изучал: «Да здравствует разум, да скроется тьма!». Да и вообще, несмотря на блестящий успех первых шагов его деятельности, судьба не была милостива к Урусову, и он много выстрадал в жизни. Вынужденное бездействие, вследствие администра­тивной ссылки в Венден в самом разгаре блестящей дея­тельности; не могло не отразиться на его душевных си­лах. Медленное завоевание прежнего положения, при­чем он должен был пройти искус пребывания в прокурор­ском надзоре и сопряженную с этим иерархическую под­чиненность, стоило ему много. Когда он снова сделался адвокатом, у него уже не было бодрых молодых сил и подкупающей молодой отваги. Житейский опыт принес много разочарований и ничего не дал для дальнейшего развития таланта. Наставшая затем жизнь в Москве в среде друзей и любимых занятий литературой, искусством, коллекционерством, устройством своего home' могла бы дать позабыть грустные года насильственного молчания и искания исхода в мелкой журнальной работе. Но медленно, беспощадно и неотвратимо подкрался недуг и подточил его силы. Отняв устойчивость в ногах и слух, он сжал его а объятиях жестоких мучений, заставлявших этого человека, так любившего жизнь, жадно ждать смер­ти, как «небытия». Нет сомнения, что,. доживи он до на­ших представительных учреждений, он занял бы в них видное место в ряду" прогрессивных деятелей. В его речах блистали бы уместные и умные цитаты, хорошо продуман­ные исторические примеры, тонкие ir остроумные сравне­ния, стрелы его иронии больно задевали бы тех, на кого они направлялись, и веселили бы единомышленников, а

по национальным и религиозным вопросам он, конечно, подымался бы на высоту общечеловеческих начал и гу­манности. В его словах звучали бы подчас протест и сар­казм Вольтера. Но едва ли ему довелось бы проявить большое влияние: политическое красноречие совсем не то, что красноречие судебное. В основании последнего лежит необходимость доказывать и убеждать, то есть, иными словами, необходимость склонять слушателей присоеди­ниться к своему мнению. Но политический оратор немно­гого достигнет, убеждая и доказывая. Для этой роли был создан Плёвако. Уже больной и слабый, он успел произвести впечатление своею речью и уловить единодушное настроение нижней палаты своим предложением «выйти из рубашки ребенка и облечься в тогу мужа». Политическая речь должна представлять не мозаику, не поражающую тщательным изображением кар­тину, не изящную акварель, а резкие общие контуры и рембрандтовскую светотень. Легкий, но неотлучный скептицизм мешал бы в этом Урусову, и, наоборот, мне думается, что когда нужно было бы передать слушате­лям свою горячую веру и зажечь пламя в их душах,— одним словом, когда нужно было бы явиться не вождем единомышленных взглядов, но вождем сердец, Плёвако был бы трудно заменим. Судьба замкнула его уста при первом шаге в обетованную землю, открывшуюся перед ним. Но уже и в том, что она открылась его взору, для человека его поколения было счастье. Русский человек до мозга костей, неуравновешенный и размашистый по на­туре, мало читавший, но много думавший, глубоко рели­гиозный, знаток и любитель Писания, он был типическим выразителем своей родины и москвичом «с ног до голо­вы». И в то время, когда в мечтах об отдыхе у европейца Урусова, толкователя и поклонника Флобера, мастер­ски говорившего по-французски я с успехом выступавшего пред Парижским судом в шапке и тоге адвоката, вероят­но, носились весело озаренные солнцем Елисейские поля Парижа, оживленные движением пестрой, изящной толпы, мысли Плёвако неслись на Воробьевы горы, витали вокруг старых стен и башен Девичьего монастыря и упивались воспоминанием о вечернем звоне «сорока сороков».


Страница: